Skip to main content

От редколлегии

Published onDec 12, 2023
От редколлегии

«Тема „русского мира“ не нова и много раз обсуждалась, в том числе и в недавние времена». Именно так реагировали многие из тех, к кому мы обращались с просьбой дать текст в этот тематический выпуск Палладиума. И правда, тема старая. Для того, чтобы уточнить, насколько она стара, полезно заглянуть в Национальный корпус русского языка. Поиск по корпусу показывает, что первый всплеск употребления словосочетания «русский мир» приходится на 60-е годы XIX века, второй на 80-е, а третий, сопоставимый с двумя первыми по масштабу — уже на годы 2000-е. Автор, лидирующий по частоте употребления этого термина за всё время — Костомаров. Так что это ржавый дедовский доспех, который интеллектуалы 90-х, тех самых — «лихих», попытались примерить на себя и примирить его с дискурсивной модой конца двадцатого столетия, когда националистические восторги были уже скорее признаком маргинальности автора.

Однако,события последнего десятилетия и, уж тем более, последних полутора лет, настоятельно требуют присмотреться к этим словам, которые не только звучат в официальных выступлениях, но и пишутся на флагах, украшающих прифронтовую площадку для выступления «патриотической» певицы перед вооруженными мужчинами. То есть это уже та самая «идея, овладевшая массами». Причем идея в самом своем основании противоречивая, соединяющая партикуляризм национального определения с универсализмом всемирных притязаний. И есть сомнения, что противоречие это того рода, который позволяет в гегельянском духе рассматривать противоречие в качестве источника развития. Вернее сказать, это противоречие способно обеспечить некоторую динамику, но не ту, которая ассоциируется с обыденным употреблением слова «развитие» в смысле усовершенствования и улучшения, но динамику катастрофическую, развитие в смысле течения и распространения болезни.

Это словосочетание, подобно другим политико-теологическим концептам, имеет черты энтимемы, отказывающейся от доказательности ради краткости и убедительности. А убедительность при этом заимствуется от неявно присутствующего в политическом тезисе теологического прототипа. Например, библейского макаризма, при незаметной подмене имени, наделяющего значимостью утверждение о том, что «русские» и есть те, кто «наследуют мир». Перенос значения идёт в направлении, обратном по отношению к описанному Бартом в «Мифологиях», но пропагандистско-рекламный эффект при этом оказывается едва ли не более сильным.

Авторам, пишущим по-русски, приходится разбираться с вопросом о мере и форме своей причастности этому самому «русскому миру» и его деяниям. В числе механизмов сопряжения обыкновенно полагаются язык, история и религия. Но язык не принадлежит адептам «русского мира», как и вообще какой-либо узкой группе. Уместно ли говорить о языке как различительном признаке, когда плененный «защитник русскоязычных» с трудом понимает русский язык допрашивающего его украинского офицера? И дело при этом может быть не в этнических корнях, но в значительном разнообразии вариантов языка: от литературной нормы до того извода русского языка, который Гасан Гусейнов когда-то назвал «клоачным». История тоже неубедительна в качестве непременного места встречи, поскольку существует во множестве вариантов, многие из которых к тому же являют собой именно то, что Мединский однажды в простоте приписал как имманентное свойство историческому знанию вообще — пропаганду. Ортодоксальность же религиозных построений апологетов концепции «русского мира» вызывает обоснованные сомнения у богословов, некоторые из которых прямо называют эту идеологию «этнофилетической ересью».

Возможно, именно недостаточностью оснований для признания связи со столь неопределённой сущностью объясняются многочисленные недоуменные сокрушения по поводу отказа от русской культуры, чаще называемого калькированным выражением «отмена». Но культура как средство всегда выступала в роли агента, через которого действует власть. Когда же власть, тем паче чужеродная, чинит насилие, разрушает города и отнимает жизни, любые культурные символы, с такой властью ассоциируемые, во-первых, не могут не вызывать отторжения в психологическом плане, а во-вторых, именно должны рассматриваться как симптомы. А во время эпидемии протоколом прямо предписывается обострённое внимание к возможным симптомам. Так что восклицание «Пушкина-то за что?» демонстрирует как раз то, что Рыклин когда-то удачно назвал «порноангелизмом».

Конструирование идентичности, обозначаемой концептом «русский мир», может быть понято как соединение почти совсем не затратного акта принятия идеи некоего архаического, если не вовсе уже звериного, стайного «мы» — чувственно достоверного для приобщающегося с куда более сложным, собственно человеческим актом именования вновь обретенного единства. Такое структурно простое «мы» склонно рассматривать всякое «не мы» либо как противоестественное разотождествление, вплоть до утверждения, что украинцы суть заблуждающиеся на свой счёт, запутавшиеся «русские», подлежащие вразумлению в том числе и неограниченно насильственному, либо как абсолютно иноприродную сущность (без рассмотрения градаций сходства или вариантов сотрудничества), а потому опять-таки может быть лишь объектом вражды и насилия. Именно из этого мировидения возникает фраза «Мы — в рай, а они просто сдохнут». Государственные деятели и привластные интеллектуалы в РФ годами сетовали на то, что этому государству недостаёт идеологической основы. Но вот же, вызрела и окрепла простейшая идеология, правда не сомасштабная государству как организованной институционализированной форме общественной жизни, но вполне действенная. Русскомирца бесполезно спрашивать «кто такие русские?» или «что такое мир?», в нем многозвучно мычит могучее «мы», отмахивающееся от любых именований как от несущественного. «Всех убьем и всех… ограбим», как ясно и отчётливо выразил одушевлявшее его чувство один из деятелей «русского мира», ныне покойный.

Когда пациент конституируется болезнью, говорить об излечении невозможно. В лучшем случае речь может идти о сдерживании заболевания в терапевтическом смысле и контроле над заболеванием в смысле эпидемиологическом. Значит, настоятельно необходимо попытаться разобраться в этиологии этой болезни. Одной из таких попыток и призван стать настоящий выпуск «Палладиума».

От редколлегии

Comments
0
comment
No comments here
Why not start the discussion?