Skip to main content

О «мягкой силе» России, институтах и ориентирах

Published onDec 12, 2023
О «мягкой силе» России, институтах и ориентирах

Кандидат политических наук, г. Хайфа

Интерес к инструментам «мягкой силы» стал возрастать у российского государства в конце 2000-х гг. на фоне политических противоречий с США и ЕС, и особенно после 2008 г., когда использование вооруженной силы против Грузии не удалось оправдать в глазах мирового сообщества отсылкой к концепции «гуманитарной интервенции». Этот интерес привел к постепенному росту соответствующих государственных и аффилированных с ним общественных структур. В 2013 г. понятие «мягкой силы» впервые появилось в обновленной Концепции внешней политики, что свидетельствовало об официальном признании значимости этого поля деятельности, которое, правда, понималось весьма смутно и вело к политизации культурно-гуманитарного сотрудничества.

Концептуальное оформление

Хотя понятие «мягкой силы» присутствует в официальных внешнеполитических документах уже 10 лет, а экспертные дискуссии — еще старше, они во многом разбились о концептуальные споры, породив относительно небольшое количество работ, посвященных анализу прикладных вопросов. Не будет преувеличением сказать, что в условиях «консервативного поворота» понятие «мягкой силы» в дискурсе политиков и дипломатов оказалось заменой более знакомого, понятного слова «пропаганда». На это прямо указывает соответствующий абзац из Концепции внешней политики 2013 г. Согласно ему, больше всего в этой области российское государство было обеспокоено относительно двух вещей: поддержка зарубежной общественностью целей внешней политики России и зарубежное вмешательство во внутренние дела через критику состояния прав человека1.

Не менее спорным оказалось и ставшее популярным понятие «русский мир», содержательная размытость которого также немало критиковалась. Показательно, что еще в 2008 г. сотрудница департамента по работе с соотечественниками за рубежом МИД России О. Н. Батанова так и писала: «Несмотря на то что теория русского мира существует более десяти лет, до сих пор не разработан ее понятийный аппарат»2. В практическом плане концептуальная размытость «русского мира» вряд ли являлась проблемой: она вполне отчетливо указывало на готовность работать с русскоязычной диаспорой в любом ее виде — главное, готовность людей включиться в российские государственные проекты и выступить агентами влияния. Желающие, безусловно, придавали этому понятию «однозначно-этническое» звучание, но в 2010-е гг. на официальном уровне ответственные лица обычно сторонились этого (если не брать в расчет риторику Л. П. Решетникова и отдельных иерархов РПЦ). В конечном счете работа по демонтажу Украины как национального государства с 2014 г. шла, судя по всему, под руководством силового блока, в то время как описанная ниже сеть из государственных и близких к ним некоммерческих организаций работала преимущественно на других направлениях, лишь спорадически включаясь в тему Донбасса. Культурная интеграция силовым способом аннексированного Крыма осмыслялась как внутриполитическая задача.

«Консервативный поворот» в российской политике 2010-х гг. скорее прикрывал эклектичным набором консервативных идей усиление авторитарных тенденций и отчуждение граждан от политики3. Потому было бы странным ожидать, чтобы во вне Россия реально, а не на словах позиционировала себя в качестве альтернативного «консервативного центра» мирового развития (досужие рассуждения доморощенных идеологов на этом фоне выглядели всегда весьма уныло). Это Дж. Най, изобретший понятие «мягкой силы», фактически облагородил более старое понятие «гегемонии», в то время как экономически и политики Россия и не была готова втягиваться в такие проекты.

Отсюда проистекает специфический утилитаризм, который сводился к решению двух взаимосвязанных проблем: с одной стороны, наращивание пропагандистских ресурсов и количества их слушателей по всему миру, с другой — постепенное физическое проникновение на территории других стран и формирование там «центров притяжения» — хотя бы внешне — пророссийских сетей: будь то расширение представительств Россотрудничества или фонда «Русский мир», увеличение числа приходов Русской православной церкви Московского патриархата и подконтрольных ему зданий4 или массовая установка памятников, бюстов и других мемориальных объектов «нужного» исторического значения.

Пропаганда и вложения в инфраструктуру получили куда больший приоритет, нежели реальная сетевая работа с людьми. С одной стороны, несмотря на всю заскорузлую риторику, подобный утилитаризм на официально-публичном уровне явно отдавал предпочтение неидеологическим проектам, с другой — государство одновременно политизировало их уже тем самым, что потенциально нейтральное пространство культуры превращалось в ресурс государственной политики. Ее проводники каждый такой проект проверяли по своим размытым и ситуативным критериям «полезности».

Показательна здесь небольшая статья главы Россотрудничества Евгения Примакова (внук известного политика 1990-х гг.), опубликованная в конце 2000 г. По лекалам марксистско-ленинской диалектики, он обрушился одновременно и на «либеральных критиков», и на «имперцев», облекая в слова уже давно применявшийся утилитаризм, пусть и в аранжировке из вороха «идеологем»: «И есть третий [подход], который только-только появляется на практике: дружите с Россией, объединяйтесь с Россией, равняйтесь на Россию, потому что с Россией безопасно, хорошо, выгодно, потому что те блага, которые вам даёт содружество и сотрудничество с Россией — традиционные ценности в сочетании с технологическим модернизмом, безопасность и независимость от разлагающих государство мягких и жёстких атак извне — возможны только с Россией. Этот подход предполагает бухгалтерский учёт наших затрат — и мы исходим из того, что в прекрасной России будущего это выгодно и другим странам, потом что такая поддержка укрепит их гражданское общество и суверенитет и сбережёт их. Не за счёт России, а вместе с Россией»5. Центральная метафора — «бухгалтерский учет», которая, с одной стороны, говорит об отказе от идеологии (пусть и проговариваемой, поскольку у российского чиновника нет иного публичного языка), с другой — указывает на стремление превращать предмет взаимодействия в выгодный ресурс или ренту6. Такой подход логически понятен, когда речь идет о международной политике или экономике, однако Россотрудничество, как ведомство, все же работает преимущественно в поле культуры и с эмигрантами, где такое видение контрпродуктивно и нерационально.

В российском политическом языке «мягкая сила» и «русский мир» на протяжении примерно 15 лет оставались достаточно смутными и размытыми понятиями, отражавшими желание государства как-то инструментализировать гуманитарное сотрудничество и культуру. Для «гуманитариев» (ученых, деятелей культуры, благотворителей и пр.) обращение государства к «мягкой силе» также являлось инструментом признания значимости их деятельности и получения финансирования под свои проекты. Насколько они соответствовали заявляемым «государственным интересам» — вопрос вторичен, поскольку любую гуманитарную деятельность перед чиновниками можно было обернуть в «патриотическую обертку», выбросив ее по получении гранта и достав еще раз при написании отчета. С одной стороны, такое положение дел давало простор для различного рода проходимцев, снижало эффективность государственных затрат и мешало осмыслению сути процесса со стороны вовлеченных чиновников и руководителей (а раз нет сложных форм мышления — будут простые в виде «палочной отчетности», «количества просмотров» или наивной идее, что построить церковь или памятник — это «реальная работа», по сравнению со смутным «формированием сообществ»). С другой — создавало простор для буквального протаскивания вполне вменяемых гуманитарных и культурных проектов.

Утилитарный прагматизм «мягкой силы» вел к тому, что многочисленные культурные, научные и гуманитарные проекты отсекались государством или даже стигматизировались, если считались «вредными», или излишне «либеральными». Те исследователи, которые сосредотачивались на том, что делается государством или при его прямой поддержке и одобрении, получили неверное представление о степени вовлечения россиян и российских институций в глобальные культурные и научные проекты. Можно поспорить о том, кто больше сделал для включения россиян в международные интеллектуальные дискуссии: СВОП и «Валдайский клуб» или частные Европейский университет в Санкт-Петербурге и Московская высшая школа социальных и экономических наук.

Этот подход к «мягкой силе» вызывал немалую критику с разных сторон. Для одних было очевидно, что государство делает недостаточно для стимулирования «подлинного» научного, культурного и научного сотрудничества. Перманентная критика действий государства, не прекращающаяся сегодня, примечательна, хотя, полагаю, должна рассматриваться и как форма борьбы за распределяемые ресурсы7.

Другие, наоборот, считали утилитарный прагматизм недостаточно наступательным и имперским. Они решили присвоить себе понятие «русского мира», наполнив его радикальным православными и русско-этническими значениями. Голоса таких «аналитиков» были маргинальны в экспертной среде, однако постепенно увлекали различного рода политиков, желавших сыграть на пророссийских чувствах на Балканах или в «советскую ностальгию» на постсоветском пространстве. На это работали, например, РИСИ и структуры «православного олигарха» Константина Малофеева, Институт стран СНГ депутата К. Ф. Затулина, информационное агентство «Регнум» М. А. Колерова и «Anna-News», которую связывали со структурами ГРУ и которая информационно работала в интересах пророссийских сепаратистских сил на постсоветском пространстве. Однако общей идеей для имперских кругов было признание, что государство мало что делает в этом направлении, недостаточно «защищает русских» на постсоветских пространствах. Этот специфический дискурс привлек к себя немало сторонников, ставших участниками или проводниками силовой политики 2010-х гг. После начала полномасштабной агрессии против Украины эти идеи оказались особо востребованы государством.

Институциональная сетка

Дисперсная сеть официальных и формально независимых структур, призванных стать «агентами мягкой силы России», формировалась постепенно, преимущественно вокруг решения конкретных задач (продвижение русского языка, истории, взаимодействие с соотечественниками, работа с экспертными сетями) или конкретных фигур.

В одних случаях можно говорить о подвижниках, как о В. А. Москвине, который с 1990-х гг. второсортную районную библиотеку превратил в Дом Русского зарубежья, ставший ключевым центром изучения и популяризации наследия русской эмиграции. Во взаимодействии с чиновниками эта культурно-исследовательская работа описывает себя как «строительство русского мира» и «эксплуатация мягкой силы». В других — о политиках, чья карьера в определенной степени связана с работой в этом поле. Так, Вячеслав Никонов, председатель правления «Русский мир», через пять лет после этого назначения стал депутатом Государственной Думы и одним из ключевых публичных спикеров российской власти. Третий тип — это политические фигуры из высшей когорты российской власти, которые инвестировали в гуманитарные проекты ввиду личных представлений о прекрасном, удовлетворяя внутреннюю жажду публичного признания в качестве «государственных деятелей». Яркий пример — В. И. Якунин, в 2005–2015 гг. возглавлявший ОАО «РЖД». Он активно спонсировал проекты, прославлявшие российских монархов, содержал Центр проблемного анализа и государственно-управленческого проектирования (заигрывавший с конспирологией и продуцировавший государственническую риторику), а также вложился и в «зарубежные проекты», такие как экспертная ассоциация «Франко-российский диалог», фонд «Андрея Первозванного» (возит ежегодно «священный огонь» из Иерусалима по России) и институт «Диалог цивилизаций»: регулярные летние форумы на Родосе стоит рассматривать и как механизм сетевого взаимодействия, и как вид элитарного и оплачиваемого государством туризма. Последние мотивы нельзя сбрасывать со счетов: для российских высокопоставленных чиновников культура и гуманитарная сфера в целом — это одновременно и инструмент пропаганды, и вид элитарного отдыха, и способ придать эстетическое измерение своей деятельности, как если бы «свои музеи и памятники» были свидетельством их статуса «государственных деятелей».

Еще в 2000-е гг. представители российских властей стали все больше внимания уделять положению русского языка в мире и работе с эмигрантами, а также их потомками. Понятие «русский мир» как раз и вело к этому переплетению языка и диаспоры, хотя фактически речь шла о решении все же разных задач. Использование понятия «соотечественники» свидетельствует об интенции «присвоить» их, осмыслив культурную близость как связь именно с государством. В 2022 г. российское государство стало уже настойчиво требовать заменять понятие «эмигранты» на «соотечественников».

Отметим, что поле для работы было и остается достаточно большим. Хотя после крушения СССР и социалистического блока русский язык стал утрачивать международные позиции, он сохраняется в качестве основного языка ООН, является государственным языком Беларуси и одним из официальных языков в Казахстане и Кыргызстане. В Туркменистане — это один из языков межнационального общения. Имеет ту или иную степень признания на муниципальных или региональных уровнях в Молдове, Румынии, Австралии, США и других странах, где имеется значимое русскоязычное меньшинство. За последние 30 лет количество носителей и владеющих русским языком сокращалось, однако все же остается весьма серьезным. На 2023 г. по данным проекта «Ethnologue», русский язык является 9-м языком в мире по распространению: 147 млн носителей и еще для 108 млн человек он является вторым языком. В этом он уступает не только китайскому, английскому и хинди, но и французскому, арабскому, испанскому, бенгальскому и португальскому8. По данным российского Министерства иностранных дел, на середину 2010-х гг., количество русскоязычных людей на постсоветском пространстве оценивалось в 17 млн, еще 4 млн проживали в Германии, около 3 млн — в США и 1,5 млн — в Израиле, правда, по США эти данные стоит признать завышенными (около 879 тыс. пользовались им в повседневности, и около 2,7 млн считаются выходцами из России или их потомками)9. В Израиле, наоборот, сформировалась «русскоязычная субкультура»: в 30 городах они составляют более 1/5 населения, включая такие крупные, как Хайфа, Беэр-Шева и Ашдод10.

Однако нисходящий тренд, вызванный постимперской трансформацией и объективной слабостью российской экономики, стал предметом особой политической озабоченности, которая вела к секьюритизации темы языка и культуры. Деятельность по продвижению русского языка сопровождалась алармистской риторикой, воспроизводимой на разных уровнях политиками и различными экспертами. Например, один из них в 2011 г. жаловался, что в 1990 г. в Грузии было 500 русских школ, сейчас — 130, отмечая их радикальное сокращение и в Украине11. Как правило, в такой аналитике отсутствовало изучение реальных причин невостребованности русского языка как языка международного общения и влияния на это снижение интереса российской силовой политики. Подобная риторика стала входить и в риторику В. В. Путина. Так, в 2019 г. он уже спокойно рассуждал о попытках «бесцеремонно сократить пространство русского языка в мире, вытеснить его на периферию»12.

Общий тренд, конечно, находился на спаде, и путинская Россия его не переломила: в 1990 г. русский язык по всему миру изучали 74,6 млн иностранцев, в 2004 г. — 51,2 млн, а в 2018 г. — 38,2 млн. Если исключить постсоветское пространство, то падение еще серьезное: с 20 млн до 1 млн. Наиболее значительным оно стало в Восточной Европе и на Балканах: в 1990–2015 гг. количество владеющих русским языком упало с 38 млн до 8 млн13. Аналогичные процессы шли и на постсоветском пространстве. Еще в 2004 г. фонд «Наследие Евразии» подсчитал: в СНГ (без учета России) из 139 млн человек 36,9 млн не владели русским, 36,9 млн понимали его и только 61,2 млн использовали его для общения14. Эти цифры отражали объективные процессы постимперской трансформации этих территорий, однако одновременно порождали имперские комплексы, как если бы бывшие граждане СССР и их потомки обязаны разговаривать по-русски.

Ключевая роль в области продвижения русского языка и взаимодействия с «соотечественниками» была отведена фонду «Русский мир» В. А. Никонова. Помимо этого, каждые пять лет принимается федеральная целевая программа «Русский язык 2016–2020» (оператор минобрнауки / миннауки), с 2014 г. при президенте действует Совет по русскому языку. Согласно отчету фонда «Русский мир» за 2020 г. (последний по времени, размещенный на сайте), в 52 странах действовали 119 «русских центров», а в 58 государствах — 139 «кабинетов русского языка». Кроме того, фонд спонсирует ежегодно десятки различных мероприятий и культурных программ. В отчетах особо выделяется ежегодный съезд «соотечественников» под названием Ассамблея русского мира. Также «Русский мир» выступает в качестве оператора грантовых заявок: за 14 лет (2007–2020) поддержаны 2 472 (в среднем 176 в год)15.

Как видно из приведенных выше цифр, усилия не привели к качественному росту числа владеющих русским языком или изучающих его иностранцев. Единственные позитивные изменения связаны были с отдельными постсоветскими странами. По данным Государственного института русского языка им. А. С. Пушкина, в 2010-е гг. отмечался рост количества студентов в российских вузах из Казахстана, Узбекистана и Туркменистана, а также увеличение числа студентов, обучающихся на русском языке, в Беларуси, Таджикистане и Узбекистане: в общей сложности на 45 тыс., что является незначительным показателем, в то время как в Казахстане оно сократилось на 100 тыс.16

Обратим внимание, что привлечение иностранных студентов — один из ключевых приоритетов российского государства в области «мягкой силы», особенно сегодня, когда формы гуманитарного международного сотрудничества минимальны. Для иностранцев существует правительственная квота, в 2021 г. она составляла 18 тыс. мест, в 2022 г. она увеличилась до 23 тыс., а в 2023 г. — до 30 тыс.17 Правда, после агрессии против Украины интерес к российскому высшему образованию упал: в 2021 г. 70 тыс. заявок от иностранных студентов, а год спустя — 47,5 тыс. Как показывает исследование Российского совета по международным делам (РСМД), опубликованное в ноябре 2023 г., российские университеты и не стремятся особо продвигать свои услуги: даже качество их англоязычных сайтов оставляет желать лучшего (а по критериям РСМД, оно и вовсе снизилось за год). Даже у участников государственного приоритетного проекта «Развитие экспортного потенциала российской системы образования» англоязычные сайты заполнены в основном на половину18.

Другое направление российской «мягкой силы» — история, интерес к которой у российского государства начал расти в 2000-е гг. на фоне споров о прошлом на постсоветском пространстве. Первые квазинезависимые структуры в этом поле появились в это же время. Если фонд «Исторической перспективы» Н. Нарачницкой (2007 г.) уже спустя 10 лет перестал играть какую-либо роль, то «Историческая память» историка А. Дюкова (2008 г.), подчиненный Администрации Президента, является успешным примером акторов политики памяти. Он сосредоточился на критике «героизации нацизма» в странах Балтии и в Украине, сумев выстроить собственную экспертную сеть вокруг этой темы.

В 2010-е гг. российская политика памяти во многом оставалась «внутренним продуктом», призванным сформулировать и высказать общенациональное единство. Борьба против «фальсификаторов истории» и «войны памяти» была по большей части медийным продуктом, транслируемым на российскую публику. Таким образом происходило формирование ложной повестки, отвлекающей внимание от более насущных проблем. Участие основных акторов политики памяти во внешней политике было спорадическим. Показательно, что примерно спустя год после аннексии Крыма в составе исполнительной дирекции Российского военно-исторического общества был расформирован международный департамент за ненадобностью. Вместо попыток стимулировать развитие научных и культурных контактов вокруг истории российское государство отдавало предпочтение тому, что входило в обозначенную выше логику «либо развиваем дискурс, либо укрепляемся на местах». Так, усилиями Россотрудничества за рубеж была перенесена акция «Бессмертный полк», которая стала, впрочем, довольно ярким символическим механизмом демонстрации «российского присутствия». Также нарастала систематичность разовых мероприятий, организуемых дипломатическими представительствами. Кроме того, по моим подсчетам, в 2012–2018 гг. в европейских странах было установлено около 100 памятников, мемориальных досок или других знаков, прославляющих российскую армию или несколько реже — культуру19. В смысловом плане государство в основном интересовалось тем, как рассказать иностранцам о вкладе СССР или Российской империи (тем самым встраивая все империи в линейную историю современной России) в победу в мировых войнах, в культуру или науку. Несмотря на все разговоры о «повороте на восток» российская политика памяти всегда была и остается европоцентричной.

Третье значимое направление российской «мягкой силы» — выстраивание институтов, призванных стать «точками притяжения» общественно-экспертных сетей. В одних случаях речь шла о поддержке экспертно-научных институтов, которые стремились не столько стать агентами государства, сколько занять собственное и желательно престижное место на глобальной арене международно-экспертной мысли (будь то академические институты Российской академии наук, как ИМЭМО РАН, Институт Европы, Институт востоковедения, Институт славяноведения, Институт США и Канады РАН, или такие университеты, как МГИМО и НИУ «ВШЭ»). В этот ряд можно поставить и квазинезависимый Совет по внешней и оборонной политике, выпускавший с 2002 г. журнал «Россия в глобальной политике». В 2010 г. указом президента был создан «Фонд Горчакова» для финансирования инициатив в области «народной дипломатии». В следующем году заработал «Российский совет по международным делам», одновременно международно-политический think tank и экспертная площадка. Тогда же и «Валдайский клуб» из ежегодной (с 2005 г.) дискуссионной площадки для В. В. Путина развил подобный формат работы. Еще один проект «Rethinking Russia» возник в 2015 г., однако вскоре был закрыт.

Наиболее известным стало наращивание ресурсов медийного влияния, которое шло по двум направлениям. Первое — государственные СМИ: радио «Спутник» (до 2014 г. — «Голос России»), входящий в холдинг «Россия сегодня» и вещающий на 24 языках; и холдинг «Russia Today», ведущий вещание на английском (с 2005 г.), арабском (с 2009 г.), французском (с 2017 г.), немецком (с 2021 г.), имеющий также сайт на сербском и осуществляющий интернет-вещание и на китайском. Второе — неформальная работа в социальных сетях. В частности, речь о «фабрике троллей» Е. Пригожина, работавшей автономно под конкретные политические задачи.

К числу «эксплуататоров мягкой силы» относятся и другие ведомства: минкультуры (культурные мероприятия), минобороны (военно-мемориальные представительства), Росмолодежь (привлечение иностранной молодежи к своим мероприятиям), МЧС (помощь при гуманитарных кризисах), минобрнауки / миннауки (иностранные студенты). В 2009–2017 гг. на постсоветском пространстве и балканском направлении активность проявлял Российский институт стратегических исследований (в подчинении Администрации Президента), чей директор Л. П. Решетников в открытую эксплуатировал русско-православный этно-националистический дискурс. Его близость к «православному олигарху» К. Малофееву также симптоматична. На региональном уровне наибольшая активность принадлежала Москве (в ее подчинении собственный Дом соотечественника и Дом русского зарубежья) и Санкт-Петербургу, в целом интерес к теме «публичной дипломатии» у регионов достаточно низкий20. Из негосударственных, но близких к власти, акторов наибольшее влияние принадлежит РПЦ. По мере нарастания усилий по развитию политически лояльного гражданского общества, государство стало создавать крупные грантовые фонды, такие как фонд Президентских грантов (2017 г.) и Фонд культурных инициатив (с 2021 г.), которые также выделяют деньги под «народную дипломатию».

Таким образом, речь идет о достаточно разветвленной, далеко не взаимосвязанной друг с другом, сети государственных и квазиобщественных организаций, которые превратили «мягкую силу» и «русский мир» в предмет извлечения прибыли, порождая, однако, сети сотрудничества и различные проекты. Ее работа в 2010-е гг. и после 2022 г. в полной мере не изучена, как и конкретные результаты, однако не следует огульно утверждать, будто вся эта работа проводилась в интересах возрождения СССР и оправдания агрессии против Украины.

Россотрудничество

Центральным ведомством, ответственным за российскую «мягкую силу», считается Россотрудничество, основанное в сентябре 2008 г. вскоре после «пятидневной войны». На данный момент в его подчинении находятся 85 «Русских домов», в более чем 70 странах и частично признанных территориях (таких, как Абхазия, Южная Осетия и Палестина). В Беларуси, Египте, Кыргызстане и Таджикистане — по 2 представительства, в Казахстане — 4, а в Индии — 521. Это заставляет предположить, что фокус внимания направлен на страны Востока, в основном азиатские, поскольку в Африке Россотрудничество представлено только в Тунисе, Замбии, Танзании, Эфиопии и ЮАР.

Согласно отчетам в 2021–2022 гг. ежегодно Россотрудничество тратило по 4,5 млрд рублей, при доходах в 900 млн за этот период22. Учитывая падение курса рубля, в 2022 г. реальные расходы за рубежом даже снизились.

Ключевые направления работы звучат разнообразно и даже прагматично: привлечение иностранных студентов в российские вузы, обеспечение сохранности историко-мемориальных объектов (в основном невоенные захоронения эмигрантов на которые с начала 2010-х гг. выделяются правительственные средства), взаимодействие с «соотечественниками», популяризация русского языка и развитие волонтерских движений. Отдельное — различные тематические мероприятия к историческим и военно-историческим датам. Наиболее заметное, с середины 2010-х гг., это организация шествий «Бессмертного полка», которые стали весомым способом символического обозначения «русского присутствия» в мире.

Что было сделано реально за 9 млрд?

Возьмем официальные доклады, которые, по традиционной бюрократической логике, должны даже завышать активность и рассказывать о повышении эффективности расходов23.

Первыми идут пропагандистские акции. По бюрократической логике, что ближе к началу — то важнее. В 2021 г. ведомство отчитывалось об организации акций «Георгиевская ленточка», «Свеча памяти» и «Бессмертный полк», в 2022 г. — к ним добавились акции «Голос победы» и «Сад памяти». Больше акций — больше легко выполнимых задач для аппарата.

Правда, в 2021 г. «Диктант Победы» прошел в 80 странах, а спустя год — только в 45, но зато впервые его писали в Бангладеше и Мексике. Зато 300 тыс. человек просмотрели пропагандистский ролик «Это наша Победа», а в Бишкеке в 9 мая зажгли 3,5 тыс. свечей в память о детях Блокадного Ленинграда, оказавшихся в Кыргызстане. Годом ранее здесь высадили 80 деревьев в виде сада памяти. Количество деревьев и свечей в отчетах на 9 млрд рублей — это, конечно, не то, что ожидаешь увидеть, но ведь курочка по зернышку клюет.

Стали больше показывать фильмов на своих площадках. В 2021 г. речь шла только о «Подольских курсантах», в 2022 г. о целой программе показа советских мультиков и фильмов в рамках акции «Из России с теплом». Еще в Смоленске и Минске прошли целые кинофестивали. Зато исчезли из отчета онлайн-конференции блокадников (к 27 января) и ветеранов (к 9 мая).

Отдельное направление — мероприятия к каким-то датам (День любви и верности, юбилеи российских ученых, писателей и пр.). Здесь мы также видим проседание: с 70 мероприятий в 34 странах до 61 мероприятия в 25-ти. Чем заняты остальные «Русские дома» — непонятно. Но и тут есть успехи: в 2021 г. в честь полета Гагарина «Звездный десант» написали 17 тыс. человек, спустя год — 24 тыс. Также в 2022 г. юбилей Петра I «праздновали» в 48 странах. Помимо этого, состоялись Дни русской культуры в Анкаре (Турция) и провели Международную театральную школу в Бишкеке.

Петр I продвигался однозначно успешнее русского языка, с которым возникли проблемы. На курсах при «Русских домах» (70 представительств в 60 странах) в 2021 г. училось 18 тыс. человек, в 2022 г. — 15 тыс. Количество участников Дня русского языка упало с 110 тыс. до 9,8 тыс. Общее количество участников «мероприятий по популяризации русского языка снизилось» с 800 тыс. до 158 тыс. Меньше стали скачивать книг с сайта «Мой русский» (с 140 тыс. до 106,7 тыс.). Меньше и печатной литературы распространило Россотрудничество (с 170 тыс. единиц до 156,4 тыс., причем все ушли на постсоветское пространство). Может быть, это как-то связано и со следующим падением: количество активных аккаунтов ведомства в соцсетях упало с 350 до 300.

Сложно сказать, в чем причина снижения цифр: война или разница в отчетности, поскольку содержательно работа усилилась.

Вот сравните. В 2021 г. ведомство отчиталось о просветительских мероприятиях по русскому языку «Слово и образ» и «Русский язык и профессия» в Азербайджане, Узбекистане, Беларуси, Таджикистане и Казахстане. На международную конференцию в Германии по проблемам русских школ собрали 119 участников из 38 стран и 192 человека — в Санкт-Петербурге на курсах повышении квалификации. Еще 14 студентов-филологов из России отправились на практику в зарубежные страны.

Но уже в 2022 г.: 500 специалистов из стран Латинской Америки, Ближнего Востока и Африки посетили методические мероприятия по преподаванию русского языка. Также появилась платформа «Русский язык как иностранный», где за год скачали 3174 единицы пособий. Нельзя забыть и про недели русского языка в Турции и Германии, а также про «Российскую неделю математики, физики и компьютерных наук» для учащихся старших классов школ, изучающих русский язык в Сирии.

Хуже обстояли дела с продвижением российского высшего образования. Тут можно все списать на внешние обстоятельства, но Россотрудничество старалось: 90 «гибридных выставок» в Интернете, 4 образовательные ярмарки в Таджикистане и Киргизии. В 2021 г. речь шла о неких мероприятиях для поддержки науки (20 вузов и организаций России были связаны с непоименованным количеством участников из 86 стран), а в 2022 г. — уже о 300 мероприятиях в 82 странах.

Работа с соотечественниками — это опять мероприятия, раздача бесплатной литературы и обеспечение поездок в Россию. Так, каждый год Россотрудничество поддерживало около 400 мероприятий соотечественников, печатало краеведческую литературу о них (в 2021 г. Албании, Грузии, Казахстане, Молдавии и на Кипре, в 2022 г. — только в Германии, Кипре, Сербии и Тунисе). Книги и учебная литература, видимо, передаются по особому плану: в 2021 г. они ушли в Турцию, Армению и Беларусь, в 2022 г. — в Германию, Кипр и Молдову. Конференции и конкурсы для учителей русского языка из числа соотечественников были организованы в 2021 г. в 12 странах, а вот год спустя — только в 9.

В отдельную графу вынесено взаимодействие с молодежью: в 2021 г. 369 человека из 54 стран приняли участие в 22 мероприятиях, на следующий год — 509 человек в 20-ти. Можно отметить рост эффективности: с 16,7 до 25,4 человек на одно мероприятие. Но вот за госсчет Россию стали посещать меньше российских сограждан. В 2021 г. 670 человек приехали на экскурсию в Россию (программа «Здравствуй, Россия!») и 600 человек — в Санкт-Петербург для участия во Всемирных играх юных соотечественников. В 2022 г. количество «правильно-патриотических» туристов снизилось до 533, а «игроков» — до 130.

Еще одно направление — уход за историко-мемориальными местами. В отчетах упомянуты некие работы в Болгарии, Греции, Италии, Марокко, Тунисе, Турции. Содержательно представлена работа только во Франции: реконструкция за счет внебюджетных средств Сен-Женевьев-де-Буа и восстановление могил художников Ларионова и Гончаровой. Также в 2022 г. вопросы реставрации захоронений прорабатывались в Сербии и Боснии и Герцеговине.

Россотрудничество нельзя обвинить в склонности к экспансии. Расширение деятельности связано только с Сингапуром: в 2021 г., согласно отчету, здесь завершалось строительство здания, а в 2022 г. «завершение» продолжалось, но уже в комплексе с православным храмом.

Но есть и содержательное развитие. В 2022 г. Россотрудничество обеспокоилось образом России за рубежом. Прежде всего, это проявилось в конкурсе для журналистов о России «Честный взгляд»: более 100 человек из Белоруссии, Ирана, Таджикистана, Узбекистана и Черногории в итоге бесплатно посетили Россию. Вслед за министерством иностранных дел был создан чат-бот для сбора жалоб о проявлениях национализма, правда, статистика за 2022 г. не представлена.

Новый трек — волонтерство. В 2021 г. совместно с НКО из Молдавии Россотрудничество запустило программу «Миссия добро»: по оказанию бесплатной гуманитарной помощи. В Узбекистане волонтеры рассказывали, как учить русский язык, а в Казахстане целый 21 день они «восстанавливали природные ландшафты, помогали сотрудникам приютов для животных, провели эко-уроки в школах». В 2022 г. ведомство отчиталось о 77 мероприятиях в Беларуси, Молдавии и Армении, а также поддержки проектов фонда различных благотворительных фондов и НКО России.

Таким образом, согласно докладам-отчетам, «мягкая сила» Россотрудничества ограничивается преимущественно странами постсоветского пространства, в лучшем случае — Балканами и отдельными государствами Ближнего Востока и Западной Европы. Как такового «поворота на восток» здесь не состоялось. Количество «активистов» — около 1 тыс. человек, где-то до 25 тыс. можно определить в категорию «участников», а повседневная деятельность привлекает внимание около 100 тыс. человек (если верить отчетам). Деполитизированный характер многих проектов можно отметить положительно. Однако представленные показатели никак не бьются ни с заявлениями ответственных руководителей о «глобальной культурной борьбе» (отказ от реальной идеологизации всей своей работы примечателен и заслуживает внимания), ни с объемами финансирования, ни с сетью представительств. А это ставит неудобный вопрос об эффективности управления и необходимости содержать столь большую структуру, которая на практике оказалась экспортом постсоветских районных «домов культуры» за рубеж.

Обращу внимание, что эта метафора принадлежит не мне, а замглавы Россотрудничества Д. В. Поликанову, который в 2023 г. признал: «Русские дома подчас рассматриваются в качестве своего рода „домов культуры“, чья основная задача — обеспечение досуга соотечественников и дружественного дипломатического корпуса через проведение выставок, концертов и различных праздничных мероприятий, например, новогодних представлений и фуршетов»24. Появление такой публичной критики примечательно, поскольку, ввиду особенностей российского политического пространства, где не принято «выносить ссор из избы», она свидетельствует о дискуссиях о том, насколько это ведомство России необходимо и что с ним надо делать.

Россотрудничество на пути реформ?

В 2023 г. на сайте «Российского совета по международным делам» заместитель руководителя Россотрудничества Д. В. Поликанов опубликовал две программные статьи о «мягкой силе». В них — без малого коренные предложения тотального реформирования этого ведомства, причем заявленные идеи, несмотря на несколько оговорок, идут в разрез с имперско-националистической Z-риторикой.

Первая статья появилась в апреле. Если отбросить первые абзацы (ритуальные штампы и знаки уважения к начальству) и последний раздел (где «отчет об успехах» скомбинирован с призывами к сотрудничеству к конкретным учреждениям), то остается в целом концептуальное сочинение. Вероятно, не меньше моего, Д. В. Поликанов был вдохновлен разобранными выше отчетами, а потому подверг разрушительной критике подчиненных. Дутая отчетность, отсутствие профессиональных кадров, опора на «профессиональных соотечественников», низкая медиаграмотность, отсутствие стратегии — все это не ново для любого, кто хоть раз соприкасался с реальной работой «Русских домов». Привлекают внимание сетования на бюрократическую негибкость, бюджетные ограничения, дипломатический статус, а также намек, что 80% расходов идет только на содержание аппарата. Среди «лекарств» Д. В. Поликанов обозначил конкуренцию за свободное время людей, аккумуляцию ресурсов на приоритетные направление и расширение сотрудничества с НКО. «Нужна аналитическая работа по изучению целевых аудиторий и гибкому реагированию на их спрос», «коммуникация ради коммуникации является важным элементом культуры, укрепления связей между людьми», «нужны не «одноразовые» события, а выстраивание последовательной цепочки воздействия на целевую аудиторию» — мысли простые, но, как это ни странно звучит (я без иронии), довольно смелые для российской бюрократии25.

В конце августа Д. В. Поликанов развил эти идеи, выступив с конкретными предложениями. Будущее Россотрудничества он увидел как реализацию четырех возможных сценариев: сохранение статус-кво, фокус на содействие международному развитию, превращение в «Роспропаганду» по типу Совинформбюро или агента по порождению новых сообществ. Хотя он и признает, что скорее всего, стоит совместить третий и четвертый подходы, все же сам он настроен на реализацию последнего из них26.

В духе времени метафорически Д. В. Поликанов называет свою идею «гуманитарным десантом», что скорее скрывает ту интенцию, что просматривалась в первой публикации — пойти путем разгосударствления. Если кратко, то речь идет о координации работы порядка 70 «гуманитарных комиссаров», с опытом в политтехнологиях или коммерческих продажах, на которых работает «бэк-офис» (20–30 человек). Каждая команда работает в отдельной стране, выстраивая собственную стратегию работы с «пророссийскими гражданами».

Схема, сопровождающаяся финансовыми выкладками и рассуждением о потенциальных сложностях и критериях эффективности, выглядят очень смелой для российской бюрократии. При детальном рассмотрении вполне очевидно, что Д. В. Поликанов предлагает те идеи и конкретные решения, которые и двадцать лет назад вполне себе работали в области международного государственного сотрудничества. Однако если учесть, что перед нами текст бюрократического топ-менеджера, который не мог появиться без отмашки от руководства, то обращают на себя внимание следующие принципиальные вещи.

Во-первых, он фактически признает не только заскорузлость, но и токсичность российских государственных ведомств, особенно для внешних контактов в гуманитарной сфере. Когда в тексте замглавы ведомства, которое, на минутку, пожирает из бюджета ежегодно 4,5 млрд рублей, встречается такая фраза: «Россия могла бы каждый год отбирать за рубежом и привозить в „Сириус“, „Кванториумы“, на региональные форумы 1 000 талантливых и перспективных детей в возрасте 14–19 лет из-за рубежа», то складывается впечатление, что он считает Россотрудничество никчемной структурой. Предложения по развитию «экосистемы» гуманитарного сотрудничества (организация ведомств, сопровождающих иностранных студентов в России или поселенцев, увеличение грантов организациям, которые занимаются подготовкой учителей русского языка или мемориальной деятельностью) также указывают на то, что «мягкая сила» теперь — это не столько про системную работу «вовне», а про попытку из «этого во вне» что-то привлечь «вовнутрь».

Вероятно, Д. В. Поликанов весьма серьезно отнесся к той проблеме, которую я озвучивал на протяжении многих лет и проговаривал выше: государство самим фактом прямого участия в таких проектах ведет к их ненужной политизации27. Решение простое: перейти от «развития дискурса и захвата мест» к мягкому патронату. Спрятать уши государства под шапкой «мы тут только сообщества формируем». Что ж, признание собственной токсичности — это первый шаг к выздоровлению.

Во-вторых, если не обращать внимание на военные метафоры, слова про русофобию, недружественную Чехию и инвективы в адрес релокантов, то перед нами программа человека из «партии мира» более подходящей для послевоенного будущего. Это во многом сближает его с повесткой, идущей из кругов, близких к С. В. Кириенко: под прикрытием «квасного патриотизма», все больше говорить про будущее, выгоды от сотрудничества с российским государством, новые возможности, личном развитии и перспективах28. Все это было бы актуально в 2013 г. и, может быть, в 2021 г., но поезд ушел после двух «маленьких фактов»: сначала Россия начала полномасштабную агрессию против соседа, а затем предала своих граждан, отправив их убивать невинных людей и погибать, пусть и за неплохую цену в виде гробовых. Демократическая Россия возможна только вокруг обсуждении этих двух вопросов, а для путинского авторитаризма идеи Поликанова — опасная и пугающая вольность.

В-третьих, предлагаемая реформа чем-то напоминает идеи Н. Карамзина, что проблемы России решатся, если просто найти группу достойных губернаторов. То есть опора на личности, а не на институты. Д. В. Поликанов, конечно, тоже предлагает практические институциональные решения, но ставку предлагает делать на «комиссаров». Возможно, он видит их Дягилевыми с «Русскими сезонами», правда, предлагаемый «мягкий патронат» все также включает согласования и отчетности в Москве, перед безликими представителями государства. Бюрократы, интриганы, рвачи или эффективные менеджеры — неважно благодаря каким талантам они поднялись. Эти люди, как правило, не имеют никакого представления о культуре и гуманитарной сфере в целом, но полагают возможным содержательно высказываться о тех вещах, в которых мало что понимают. Вместо системной работы государства в интересах «своих граждан» — попытка быть не управленцем и государственным деятелем, а демиургом. Перед нами все тот же утилитаризм, пусть и со спрятанными государственными ушами. В качестве рабочей альтернативы видится система государственных и частных грантов, которые в значительной степени распределяются через конкурирующие профессиональные сообщества. Требование от исполнителей политической лояльности действующим элитам или следования государственной внешней политике должно быть запрещено. Однако сам ход мысли в сторону разгосударствления гуманитарной деятельности стоит поддержать как форму демонтажа институтов путинской России.

Заключение

Если рассматривать «мягкую силу» в качестве инструмента, продвигающего «российскую модель развития», или политики, посредством которой Россия включается в обсуждение проблем мирового развития и культурной глобализации, то этого не существует. Осознанная ставка на утилитаризм (почему-то называемый прагматизмом) низводит «мягкую силу» до пропаганды или приводит к политизации, а то и откровенной профанации культурно-гуманитарных вопросов. История, культура, православие, русскоязычная диаспора — все это видится в качестве потенциальных ресурсов для извлечения выгоды. Обратная сторона — раздражение, когда «потенциальный ресурс» видит себя субъектом, а то и основным выгодополучателем (т. н. «профессиональные соотечественники»).

За этим сквозит системное непонимание значимости культурных, научных и прочих контактов (тот самый network building), которые кажутся чем-то малозначимым, проходным и ненужным, если не оборачиваются громким пиаром или их нельзя использовать в качестве свидетельства поддержки проводимой внешней политики. Люди и дело — вторичны по сравнению со смутно понятыми «государственными задачами». Неудивительно, что несмотря на все разговоры, количество изучающих русский язык и разговаривающих на нем постепенно снижается, в том числе благодаря усилиям самой официальной России: война против Украины — яркий сигнал всем другим странам постсоветского пространства.

Конечно, внутри описываемой системы всегда были люди, которые видели поле культурно-гуманитарного сотрудничества иначе, однако их активность никак не могла восполнить системные недостатки, вызванные органическим нежеланием ответственных лиц содействовать как распространению по миру культурного и научного потенциала россиян, так и работе с теми группами, которым интересна Россия как страна, а не государство.

Однако сегодня, несмотря на агрессию против Украины и влияние идеологических шор Realpolitik, «мягкая сила» России сохраняет определенный потенциал. В его основе лежат три социальных явления.

Первое: «советская ностальгия» среди отдельных групп жителей постсоветского пространства, которые недовольны своим положением и готовы даже на «русские танки», если вслед за ними пойдет поток финансов. Такие люди сыграли пагубную роль в ходе российского вторжения в Украину, несомненно их наличие в Беларуси и Молдове, однако требуется количественная оценка. В активе остаются непризнанные политические образования, такие как Абхазия, Осетия и Приднестровье, находящиеся под российским влиянием. Правда, сдача Москвой четвертой такой «республики», Нагорного Карабаха, имеет в перспективе непредсказуемые последствия (в трех оставшихся «сигнал о последствиях в случаях дистанцирования от Москвы» может быть осмыслен и как повод найти других покровителей). В целом, имперская идея плотно связана с особенностью политэкономического развития России, где федеральное правительство выступает распределителем доходов от обширных ресурсных рент. Остается лишь удивиться, почему на этой основе провластные политологи и философы не сформулировали «национально-имперскую идеологию», хотя отдельные программные тезисы, высказываемые в рамках идеологического проекта «ДНК России» под кураторством С. В. Кириенко, указывают на движение в этом направлении.

Второе: антизападный ресентимент тех групп, которые ввиду объективного проигрыша от глобализации или намеренной эксплуатации «исторических обид» готовы приветствовать Россию в качестве антизападной альтернативы. Зачастую речь идет не о реальном приветствии, а о специфической риторике, которая, впрочем, улавливается российскими государственными медиа и активно транслируется внутри России, создавая образ самих себя в качестве «альтернативного центра силы». В некоторых случаях риторика «российской угрозы» даже используется во внутренней политике других стран, будь то США (после выборов Д. Трампа), или Нигер в 2023 г. (накануне военного переворота). Однако было бы поспешным считать это однозначно выгодным для российской внешней политики. Здесь показательно навязчивое стремление ХАМАС в октябре 2023 г. публично записать Россию в свои союзники, намеренно преувеличивая степень ее содействия. Впрочем, нельзя выпускать из внимания моральное удовлетворение ряда членов российских политических и идеологических элит от такого рода заявлений. Радикальные антизападные и левые идеи — это то поле, в котором агенты российского государства могут работать.

Третье: милитаризированный образ России тесно связан с политикой «силового предпринимательства», а именно продажи военных услуг авторитарным режимам Африки и Ближнего Востока. В этом начиная с конца 2010-х гг. была относительно успешна ЧВК «Вагнер». Она занималась и предложением политконсалтинговых услуг африканским политикам. По сообщениям СМИ, в некоторых случаях (как Гвинея и Зимбабве) такое сотрудничество было успешным, в других (Мадагаскар) — нет29. Журналисты из издания «Проект» утверждали о присутствии пригожинских политтехнологов в 20 странах Африки30. Однако после гибели (убийства?) Е. Пригожина в августе 2023 г. это направление остается под вопросом. Затяжная война против Украины и фактический отказ от гарантий Армении в отношении Нагорного Карабаха в 2023 г. нанесли удар по имиджу России как «силового брокера»: отсюда можно ожидать попытки подкрепить эти неудачи продвижением милитаризированной эстетики, которая, однако, скорее всего, останется «нишевым» продуктом.

Война против Украины, сопровождаемая лозунгами о «русофобии» и призывами «восстановить советскую империю / русский мир», нанесла сокрушительный удар по любому использованию культурного и гуманитарного сотрудничества от лица или под эгидой российского государства. Противоречивая риторика в отношение релокантов (более 800 тыс. только за первый год) варьируется от обвинений в предательстве (председатель Государственной Думы В. В. Володин) до описания их в качестве потенциального ресурса (пресс-секретарь президента Д. Песков, Д. В. Поликанов). Это указывает на стремление государства видеть в своих гражданах и результатах их деятельности некий ресурс. Разница лишь в том, считаются ли они в данном случае «плохим активом», от которого надо избавиться, или осмысляться в духе некоей вариации «стратегических вложений», отдача от которых будет в далеком будущем.

DOI: 10.55167/5eee1f4f76c6

Comments
0
comment
No comments here
Why not start the discussion?